Голая правда

- Зачем вам эта книга, неужто мало славы и внимания на сцене?

- А я ничего и не писала специально. Просто больше тридцати лет записывала впечатления от жизни, в том числе и от работы в театре. Года два назад обнаглела и стала эти записки выкладывать в соцсети - мне было интересно увидеть реакцию. Достаточно большое количество людей, мнением которых я дорожу, сказали, что надо попробовать сделать книгу. В любом случае все это не от скуки, не от желания что-то кому-то доказать.

- Не секрет, что вы уже вышли из того возраста, когда играют в основном влюбленных девушек. Обычно актрисы достаточно болезненно переживают этот рубеж.

- Я очень адекватно отношусь к себе и своему возрасту. Да, вот несколько дней назад играла в “Андалузском проклятии” 80-летнюю старуху. Но знаете, как раз когда я играла молодых влюбленных барышень, ставили “Забавный случай”. Там моя героиня страдала от неразделенной любви, поскольку парень выбрал ее подругу. Я поняла, что если мы обе окажемся одинаковыми, а меня Господь Бог не обделил внешними данными, то будет непонятно, почему он сделал такой выбор. Тогда появилась, на мой взгляд, очень симпатичная девушка с огромным шнобелем, томными печальными глазами и тягучим голосом. Вот это играть было интересно! А просто порхать по сцене, показывать свои красивые ножки и симпатичное личико… Простите, но это привилегия актрис, которые не задумываются о том, что с ними будет завтра. Нет, надо думать, как сыграть в молодости эту роль так, чтобы за нее не было стыдно в старости.

- Вы имеете славу не только красивой, но и смелой актрисы. Что, кроме души, вам приходилось обнажать на сцене?

- Был спектакль “Феликс”, где я работала топлес, да можно сказать, голая. Тогда наш директор театра Александр ДОВГОПОЛ очень сокрушался по поводу моего костюма: “Боже мой, трусы без ж..пы, а стоят 70 долларов!” Именно из-за этого спектакля группа тетенек даже подавала на театр в суд за аморалку на сцене. А я с тех пор на несколько сезонов стала почетной топлесиськой театра Лермонтова. Но я горжусь и ролью, и реакцией на нее. Режиссер-постановщик Рубен АНДРИАСЯН - лучшая гарантия, что на сцене даже о пошлых вещах разговор будет непошлый. Все это есть в моей книге.

- Ваш муж сначала тоже служил в театре актером, затем ушел из него и вернулся спустя какое-то время в качестве директора.

- Он ушел в бизнес, потому что в девяностых годах стало понятно: два артиста на семью - это очень большая роскошь. Муж поступил так, как может сделать лишь любящий, настоящий мужчина - творчество оставил мне, а сам пошел зарабатывать. Что касается содействия мужа-директора, это такой стереотип! Роли мне давали как без него, так и при нем. Все, чего я достигла, я достигла самостоятельно. В театре он на хозяйстве, занимается административной, а не творческой работой. Да я бы перестала себя уважать, если бы мой муж влез в мою актерскую жизнь и попросил за меня. Это было бы унизительно, поскольку я сама по себе, без всяких протекций что-то представляю.

- Как он относился к вашим обнажениям на сцене?

- Нормально. Он поддерживал меня, говорил, что это часть профессии. Кстати, он играл Иешуа в “Мастере и Маргарите”, где я в роли Маргариты скидывала плащ и в чем мать родила уходила в альков.

- В ваших зарисовках много курьезных случаев из жизни театра. А с вашим участием какой из них самый любимый?

- Наверное, как раз из “Мастера и Маргариты”, он тоже описан в книге. В тот момент, когда я, обнаженная, исчезала из поля зрения зрителей, меня в условленном месте должна была ждать костюмерша с халатом, который я накидывала и бегом неслась за задник сцены переодеться. Как-то пришла новая костюмерша, ей объяснили, где меня ждать, но что-то пошло не так. Я скидываю с себя плащ с красным подбоем, демонстрирую зрителям свой стройный стан и… не нахожу костюмерши. Вместо нее за кулисами оказывается почему-то осветитель. Он пришел туда заранее убрать фонарь. Картина: я появляюсь на каб­луках, в гриме и абсолютно голая. Он, увидев меня, хватает фонарь, начинает метаться, не может найти выход и в сердцах роняет: “Ой, б…яяя...” Это было очень смешно.

- Боюсь вас обидеть, но говорят, что в театре служат сума­сшедшие люди...

- Вы меня этим не обидите. Да, мы не совсем нормальные. Мы иначе воспринимаем жизнь и окружающий мир. У нас оголенные нервы. Спокойным людям в театре делать нечего. Тем, у кого железная нервная систем и пульс работает как часы, на пушечный выстрел нельзя подходить к театру. У них просто ничего не получится на сцене.

- Еще говорят, что актеры заболевают, когда не могут выйти на сцену. Даже если простой идет с сохранением зарплаты и можно спокойно крутить дома консервы, а не выкладываться перед зрителем. Тоже правда?

- Консервированием я не занимаюсь, разве что делаю соленую приправу по бабушкиному рецепту. Мне нравится, когда кухня пахнет детством и бабушкой. А понятие отдыха для нас условное. Даже в отпуске, даже на море в голове крутятся роли, в невидимый рюкзачок за спиной собираются подсмотренные детали. А самое страшное для нас то, что произошло в пандемию… Мы должны выходить на сцену, должны репетировать! Я без всего этого была на грани актерского отчаяния. Тогда-то и стала дома записывать свои “лебски”, зарисовки и выкладывать их в соцсети.

- Не бывает ощущения, что заигрываетесь, что в жизни наигрываете реплики и сцены своих персонажей?

- Мне кажется, если артист наигрывает в жизни, значит, на сцене он чего-то недоигрывает. Да, бывает, что фразы из спектаклей переходят в твою жизнь, но не игра. Если вы увидите, что в жизни актер говорит, как на сцене, можете не ходить на его спектакли, это полное дерьмо. Я надеюсь, вы прямо так не напишете, как я сказала? Хотя какая разница, мне через два года будет 60 лет. Я имею право говорить то, что хочу.

- Про возраст тоже можно?

- (Пауза.) А пишите! Хотя, стоп… Мне же только 57, значит, до 60 еще целых три года! Живем!

Ксения ЕВДОКИМЕНКО, фото Владимира ТРЕТЬЯКОВА, Алматы