2161

Никогда не был туристом

Мы нарушили уединение писателя, журналиста, редактора Адольфа АРЦИШЕВСКОГО, чтобы спросить, не разочаровался ли он в свои 85 лет в людях и в слове

Никогда не был туристом

В самый пик жары замирает город, останавливается жизнь, но не писатель. Он открывает окно, чтобы слышать мир, включает вентилятор и садится к столу в окружении книжных шкафов. Торопится зафиксировать людей и истории. Если человек любит жизнь, то это надолго. Писатель Адольф Арцишевский работал до 80 лет, оставил службу только потому, что подумал: может, кому-то эта работа важнее и нужнее… На пенсии успел сняться в эпизоде фильма “Акын”. Режиссер сказал, что ему в кадре нужны такие умные интеллигентные глаза, и Арцишев­ский безропотно приехал на съемки. Потом поехал представлять фильм российскому зрителю. Ходил по Москве в тапочках, потому что с возрастом ноги стали болеть, и был рад своей полезности. Да и сейчас с удовольствием согласился провести творческую встречу в Международном центре сближения культур, тем более что директор и идейный лидер центра поэт Олжас СУЛЕЙМЕНОВ неслучайный человек в био­графии Адольфа Альфонсовича. Только посмеялся, что организаторы назвали его легендарным.

- Я сам был шокирован, когда объявили, что будет встреча “с легендарным Адольфом Арцишевским”, - смеется мой собеседник. - Даже задумался: может, я уже по ту сторону нахожусь? Ведь про живущих так не говорят обычно… Но был готов отвечать на вопросы, читать стихи, которые писал всю жизнь, хотя в литературе присутствую по ведомству прозы. Правда, ни до стихов, ни до вопросов у нас дело не дошло - я все время рассказывал о своей многообразной, многотрудной, но полной замечательных приключений жизни.

- Какие могут быть приключения у писателя? Сиди себе за столом и води по бумаге ручкой!

- Вот у меня очень долго не было стола, так что я предпочитал гулять с записной книжкой по парку или скверу. За пару часов набиралась иногда страница-другая. Однажды после предпраздничной амнистии я так бродил и краем глаза заметил движение весьма подозрительных личностей с нездоровым ко мне интересом. Один перемахнул через живую изгородь и начал многообещающе: “И чего ты тут делаешь?” А я ему совершенно искренне: “Роман пишу”. Он тут же назад перемахнул и мхатовским шепотом сообщил остальным: “Роман пишет!”

Если серьезно, то я в 18 лет открыл томик Паустовского и прочитал: “Писатель должен стать человеком бывалым”. То есть если ты пишешь про золотоискателей, то надо самому подробнейшим образом узнать, как это происходит, и попробовать. Эти слова и стали для меня главным призывом в жизни. Поэтому когда я получил направление в Красноярск, в краевую партийную газету, то проработал там девять месяцев, потом вернул подъемные, уволился, подделал справку о здоровье (у меня были проблемы с сердцем) и устроился в экспедицию геологов. Так я готовил себя быть писателем.

Потом пять лет подряд выезжал с палеонтологами в экспедицию и собирал материал для романа “День среди лета”. А работая в советское время в журнале “Кооператор Казахстана”, я пользовался возможностью и с началом охотсезона брал лыжи, подбитые мехом, и отправлялся в тайгу, ночевал в охотничьих избушках. Так что для меня дым романтики - это не нечто отвлеченное, а совершенно конкретное состояние души.

Как-то месяц сидел в порту на Енисее и упрашивал, чтобы меня взяли матросом на пассажирский теплоход. В итоге добился своего и ходил всю навигацию по реке. Все это давало мне интереснейшие встречи с людьми. Я не был туристом, а становился участником событий и узнавал жизнь ­изнутри.

- Как вы умудрились не вступить в партию? Журналист, тем более писатель всегда считался бойцом идеологического фронта.

- Ни тогда, ни после я принципиально не вступал ни в какую партию. Нам было не по пути. Я художник и считал, что должен быть свободным. Я несу свой мир, пусть небольшой, но искренний. А функционеры хотели залезть в постель и объяснить, что ты и там делаешь что-то не так. Правильно в свое время сделал Олжас Сулейменов, что не полез в политику. Это не дело поэта. Его задача - заниматься вечными вещами и добраться до смысла жизни человеческой. Именно за то, что я готовил к печати и пропустил книгу Олжаса “Аз и Я”, меня примерно наказали: уволили, что называется, с волчьим билетом и сказали канать на полусогнутых.

- Как это произошло?

- Я тогда работал в издательстве “Жазуши”, редактировал, готовил к печати книги. Олжаса знал, прекрасно понимал, что он трибун, глашатай, автор талантливейших стихов. Смотрел на него с восторгом и думал: “Если бы я мог быть чем-то полезен этому человеку!” И тут выпал такой шанс - более опытные люди в издательстве сразу отказались работать с книгой “Аз и Я”, понимая, чем это может закончиться. Готовить ее к печати предложили мне.

Я тоже все понимал, но меня это не останавливало. Работы в тот период было очень много, и я на нервной почве даже получил язву желудка, так что оказался в госпитале. Туда мне время от времени корректор в авоське приносила очередную партию страниц. Там же я подписал книгу в печать.

Никогда не забуду, как июньским полднем вынесли на тротуар возле издательства столик и прямо на нем торговали только вышедшей из печати новой книжкой. Полчаса шла бойкая торговля, потом явились люди в штатском и все свернули. Тех, кто допустил печать книги, либо уволили, как меня, либо понизили в должности. Сулейменов после этой истории, правда, пристроил меня на полставки в журнал “Простор” художником-оформителем.

Больше всех в этой истории пострадала моя жена, которой я приносил в те трудные времена всего 43 рубля, и рукопись моего романа. Его мордовали ровно до той минуты, пока не рухнула советская власть. После моего “проступка” была дана команда “Ату его!”, и меня как могли кусали со всех сторон функционеры от литературы. Зато, как только закончилась советская власть, уже через полчаса мой роман ушел в печать.

- Удивительно - сейчас все можно и напечатать, и прочитать. Но где же те слова, те люди, которые могли бы перевернуть наше сознание, стать вехами эпохи? Читатель измельчал или писатель?

- Эпоха сменилась, причем очень быстро. Я не могу забыть, как в 1943 году провели радио. И черная тарелка была для нас настоящим чудом. Прекрасно помню, как появился телевизор. Возле него собирались все соседи, причем не важно было, что показывают. Сейчас же с помощью компьютера и интернета мы мгновенно становимся соучастниками всех событий в мире. А вот слово девальвировало напрочь. Книга, к огромному сожалению, перестала быть властителем дум. Что поделаешь, надо принимать это как неизбежность. Но сущность писательскую такое положение дел не изменило. Писатели - люди особого склада, одержимые, как и любые творческие личности.

- Вы сейчас над чем-то работаете?

- Да, пишу воспоминания про режиссера Рубена АНДРИАСЯНА. Он много лет руководил Театром имени Лермонтова. Я его прекрасно знал и успел даже записать на диктофон много историй из его био­графии, пока он был еще жив. Сейчас вот остановился на главе, где рассказывается, как его уговорили сразу после студенческой скамьи стать главным режиссером в... портовом городе Кызылорде. Он мечтал жить именно в портовом городе. На момент выпуска уже договорился с театром Читы, но тут его официально пригласили из Министерства культуры Казахстана и убедили, что Кызылорда - это самый настоящий портовый город! Причем уже на месте оказалось, что театр был казахский, но Анд­риасяну сказали: мол, вы не переживайте, до вас был режиссером кореец, который не только казахского, но и русского языка толком не знал. Жизнь удивительно сюжетна, она меня постоянно удивляет, только успевай подмечать.

- А что для вас стало самым важным делом жизни - журналистика, редактура, писательство?

- Вы знаете, у меня много очерков о хороших людях, то, что я оторвал от большой литературы, но не жалею об этом, потому что мне всегда важно докопаться до какого-то полюса света в каждом человеке. До его первого самостоятельного поступка, который определяет его жизнь. Мне кажется, это очень важно. Это такая витаминка, которая всем нам нужна.

Ксения ЕВДОКИМЕНКО, фото Андрея ХАЛИНА, Алматы

Поделиться
Класснуть

Свежее