Париками не кидались

- Сюда я пришла еще девчонкой, мне было всего 22, а свой самый первый грим я сделала, когда мне было пять лет. Мужчина, которого я здесь раскрашиваю, - мой папа, - улыбается Елена Николаевна и показывает старую, черно-белую фотографию. - Он был артистом оригинального жанра, иллюзионистом, а по-простому фокусником в “Казахконцерте”. Я обожала, когда вместо детского сада можно было проводить время у папы на работе. “Казах­концерт” тогда находился в нынешнем здании кукольного театра на улице Пушкина у нас в Алматы. Я знала там каждый уголок, посещала все концерты и местных артистов, и гастролеров - приезжали и театр лилипутов, и цыгане, и эстрадные, и танцевальные ансамбли. А дома я любила наблюдать, как папа сам делал реквизит для своих фокусов - шкатулочки, колбочки, платочки. И в гостях у нас бывали популярные московские фокусники. Вот в такой среде я выросла, это судьба.

- Но тогда почему вы не стали артисткой?

- Потому что больше всего любила рисовать. В советские времена были популярны конкурсы детских рисунков, и я всегда брала на них призовые места. Когда же научилась шить в 4-м классе на уроке по домоводству, стала рисовать различные модели и надеялась стать модельером одежды. А потом целенаправленно поступила на парикмахера в техникум легкой промышленности и бытового обслуживания населения, сейчас это колледж сервиса.

А вот конкретно на художников-гримеров по всему Советскому Союзу тогда учили только в театральных училищах Чимкента и Одессы. Высшего же образования по нашей профессии вообще не было. Гримерами, как правило, становились бывшие артисты, которые на сцену уже не выходят, а в годы учебы в консерваториях и хореографических училищах проходили грим как предмет.

Учеба в техникуме мне очень нравилась, практику мы проходили в самых престижных парикмахерских - в знаменитой “Шолпан” на улице Мира, в гостиницах “Алма-Ата” и “Алатау”, чьи мастера побеждали на всесоюзных конкурсах. А потом меня стал нервировать весь этот бесконечный поток сменяю­щихся клиентов, когда каждый со своими требованиями и претензиями чуть ли не за ножницы хватает: тут вот так уберите, а здесь не так сделайте! И я поймала себя на мысли: это не мое, не надо мне сюда идти. А в театре совсем другая атмосфера - все свои, все родные и полное взаимопонимание.

- Впервые слышу, что звезды сцены, капризные примы и премьеры - милые и покладистые люди. Каких только слухов не ходит о том, что в театрах творится!

- Когда я только пришла сюда, мне наши девчонки-гримеры рассказывали, что бывали тут истории не очень красивые: и париками в них кидались, и лигнин в них летел, если не так причесали, не так что-то подали. “Ты от них еще натерпишься, наплачешься!” И вот я все ждала, но ни разу такого не было.

Помню только, как ходила по коридору расстроенная от того, что меня никто к себе не подпускает, все со всех сторон зовут: “Инна! Инна!” Но она меня успокоила: “Когда я только пришла, все тоже кричали: “Фира! Фира!” Была тут такая гример Фирдауз.

Просто дело в том, что артисты доверяются лишь проверенным людям, тем, кого знают, и вот мне приходилось руку набивать на мальчиках из кордебалета и девочках из хора. И уже через пару лет я была настолько загружена, что могла себе позволить показать характер.

Помню, как на спектакле “Жизель” с разных сторон из всех гримерок раздавалось: “Ко мне зайди! Ко мне!” Я встала в начале коридора и сказала: “Буду идти по порядку. Хоть закричитесь!” А когда дошла до последней комнаты, расслабилась, присела, вдруг мне стало плохо, дико затошнило. Одна из артисток только и успела схватить меня, дотащить до раковины. Это случилось со мной от нерв­ного напряжения - тогда на скорости пришлось сделать 18 причесок.

- Вы ведь и во время спектакля не расслабляетесь - следите за кулисами, чтобы у кого-то ус не отклеился?

- Сейчас я уже не напрягаюсь! (Смеется). Все спектакли знаю наизусть, и все у нас под конт­ролем. Театр не дает мне ни одной отрицательной эмоции. Бывает, дома чувствую, как что-то начинает болеть, и я понимаю, что надо идти на работу: встаю за кресло и тут же забываю о болячках. Для меня театр - лекарство, кайфую на работе!

А усы у нас могут отклеиваться, потому что жарко, люди потеют или когда артист не побрился. Артисты, как только это почувствуют, по возможности сами прибегают прямо во время спектакля в гримерку, или помощник режиссера, который следит за представлением, передает по нашей связи: “Гримеры, клей на сцену!” Или: “Лигнин на сцену!”

- Чтобы припудрить?

- Никто уже не пудрит, просто промокаем. Потому что тем тяжелым советским театральным гримом, который на основе вазелина и красок, пользуемся очень редко, когда надо что-то уж очень суперхарактерное изобразить, чтобы прям широкими мазками. Сейчас у нас косметика. И весьма неплохого качества, как правило, гипоаллергенная. Разные известные марки, даже “Шанель” берем.

Рядом с артистом гримеры все время находятся только тогда, когда он переживает и просит постоять за кулисами. Есть еще такие спектакли, например, балет “Коппелия”: там у нас гример весь первый акт сидит в шкафу на сцене. Сидишь и ждешь, когда закроется дверца и надо будет переодеть балерину. Шкаф бутафорский: узкая коробка, где должны поместиться один гример и два костюмера. Дверца сначала открывается, нас там за шторкой не видно, балерина туда садится, шкаф закрывается, и мы делаем свою работу.

Но, если честно, рассказывать об этом я не люблю. Когда только пришла в театр, директор нас страшно гонял за то, что мы водим своих подруг за кулисы. Все, что происходит вне сцены, должно оставаться тайной. Иначе пропадает сказка, магия театра! Это мое глубокое убеждение.

- Тогда зачем вместе с артистами снимаете рилсы у себя в гримерке и выкладываете их в соцсети?

- Мы же там просто шутим, и зритель не видит процесс, когда я гримирую. Зачем вам наша кухня?

- А что вы хотели сказать тем видео, где парики сами накручиваются, пока вы занимаетесь личными делами?

- Это для тех, кто не понимает всей специфики нашей работы. Некоторые спрашивают: “А что это вы тут с утра делаете даже во вторник и среду, когда нет спектаклей?” У них ощущение, что, например, все постижерные предметы - парики, бороды, усы, накладки из волос - сами накручиваются, сами чис­тятся, стираются и ремонтируются. Вот так с юмором мы это доносим.

- У меня такое ощущение, что вы абсолютно неконфликтный человек. Поэтому и проработали в одном театре столько лет?

- Я могу при определенных обстоятельствах сказать артис­ту: “Ты мне мешаешь!”, если он начинает капризничать и не дает работать нормально. Еще не люблю, когда опаздывают. Я же заранее знаю, кто именно ко мне придет перед спектаклем, и на каждого индивидуально рассчитываю время: на кого-то мне надо 15 минут, кто-то требует больше часа, потому что одни любят сразу на сцену, а кому-то надо разогреваться. И если все идет не по плану, то тут уж не до творчества.

Да, все это непросто, ведь в нашем коллективе 700 человек. И с ними я больше времени провожу, чем со своими родными. Бывали гастроли по два-три месяца, когда круглые сутки мы вместе - в театре, в гостинице, в столовой. И зачем конфликтовать и обижаться?

- Ваши дети тоже выбрали театральные профессии?

- Мой старший сын работает в нашем театре художником по свету, а младший окончил Пермское хореографическое училище и сейчас танцует в Турции неоклассический балет. А куда деваться, оба ведь вырос­ли в стенах театра, в моей гримерке и с детства видели все наши спектакли.

Многие театральные дети растут в стенах театра. Куда их девать, когда родители на работе? Бывали в этом плане курь­езные случаи - неожиданно дети появлялись на сцене. В спектакле “Жизель” на перед­нем плане идут крестьяне, а на заднем, за тюлем, в обратную сторону идет ребенок лет пяти. Остановился, посмотрел в зал и пошел дальше! Этот мальчик давно вырос, стал артистом балета и уже, возможно, балетным пенсионером. И кто скажет, что театр - не одна семья?

Оксана ВАСИЛЕНКО, фото предоставлены Еленой Коноваловой и Владимира ТРЕТЬЯКОВА, Алматы